75 лет Победе. Дети войны

Близится памятная дата — 75-я годовщина Победы в Великой Отечественной войне. Управление по связям с общественностью продолжает вести рубрику «75 лет Победе. Из подшивок «Молодого учителя»». В этом материале рассказывается о судьбах Т. Н. Решетко и С. М. Горяиновой.

Дети военного времени… Что помнят они о том, когда их отцы и старшие братья уходили на фронт, чтобы защитить свою страну, своих детей и близких от агрессоров, которых всегда привлекали богатства и просторы России. Великая Отечественная война, вне всякого сомнения, оказала огромное воздействие на судьбу детей военного времени, на формирование их личности и жизни. В одном из прошлых номеров мы публиковали воспоминания Людмилы Константиновны Матюхиной («Песен не помню», «МУ», №9-10). А сегодня о своем военном детстве рассказывают Тамара Николаевна Решетко и Сусанна Маврикиевна Горяинова.

Мы были частичкой народа

Несмотря на трудности, которые переживала наша страна в годы войны, все дети учились и по мере возможности помогали своим родителям.

В 1944 году я пошла в первый класс сельской школы в Кустанайской области. Еще до войны на территории этой области существовали десятки зерновых совхозов, которые давали хлеб государству; Техники в условиях воины не хватало, поэтому при уборке урожая часто использовали ручной труд. Трудились на полях не только взрослые, но и дети. Нас, малышей из начальных классов, выводили на поля, на подборку колосков, с тем, чтобы ничего не оставалось в поле, так как снабжение хлебом населения страны было задачей номер один. И если в городах дети военного времени получали по карточкам до 300 грамм хлеба, то в сельской местности эта норма была вдвое ниже, то есть примерно на уровне того, что получали блокадники Ленинграда, 125 грамм в самую суровую и трудную зиму 1941-1942 годов. Сейчас становятся известными документы, касающиеся продовольственного положения в далеком тылу, какими были Узбекистан, Киргизия, Казахстан, Сибирь. Документы свидетельствуют о том, что в этих регионах в 1943 и 1944 годах, так же как и в 1946 году, был настоящий голод. Нельзя сказать, что государство не оказывало помощь и поддержку бедствующим территориям, но главной заботой было тогда успешное завершение войны, и на это были направлены все силы и средства страны. Тем не менее все дети школьного возраста посещали школу, и за этим строго следили власти на местах. В школах не хватало учебников, в семьях, где, как правило, было несколько школьников, не хватало одежды, обуви, школьно-письменных принадлежностей, однако о том, чтобы не посещать школу, никто и думать не мог. Вот бы нам сейчас задуматься над тем, почему за последние годы в нашей стране по неполным данным около 2 млн. детей не посещают школу. А ведь это поколение через десяток лет вступит во взрослую жизнь, что оно принесет с собою в нее?

Вспоминая же далекие детские годы, иногда задумываешься над тем» где брали силы и черпали тот крепкий дух и стойкость наши родители, на долю которых выпали и голод 1921 и 1932-1933 годов, и репрессии 30-х годов, и тяжкие годы войны? Может быть, именно этот нравственный стержень людей старшего поколения и оказывал влияние и на подрастающее поколение.

Мы рано начали взрослеть, быть самостоятельными нас заставляла сама жизнь. Но все равно и для нас, детей, в далекой глубинке характерны были и детские игры, и шалости, о сопереживание горю, когда получали печальные известия с фронта, или приходили калеками наши отцы.

Отчетливо помню день Великой Победы 9 мая 1945 года. Тогда весна была такой же полноводной, как сейчас. Как радовались все наступившему миру, так что слова песни о празднике «со слезами на глазах» для тех, кто пережил Великую Отечественную войну, — это не поэтическая находка, а то, что было и что никогда не изгладится в памяти народа, частичкой этого были мы, дети войны.

Т. Н. Решетко, доцент кафедры истории, социологии и права

А это воспоминая Сусанны Маврикиевны Горяиновой, доцента кафедры теоретической физики и ОТД:

Знали, что идет война

Дело в том, что мне уже к началу войны было пять лет. И память была очень обостренной. Мы жили в Москве. Каждое лето москвичи уезжали за город: в деревни, на дачи. А наша мама говорила, что она в 41-м году уже чувствовала, что будет война. Поэтому она в деревню с нами не поехала, а поехала на окраину Москвы к своей сестре. И мы там в июне жили, там была полусельская местность. Тетя Муся, мамина сестра, жила в деревянном двухэтажном доме барачного типа на берегу Москва-реки. Напротив, был военный аэродром. Мы там гуляли, ходили на канал Москва-Волга, смотрели на пароходы, на шлюзы... А когда началась война, сразу же на другой день этот военный аэродром исчез, и вместо него «вырос» лесок. Но это все ничего. Опять несколько дней прошло, и произошло событие, которое стало, наверное, самым страшным моим воспоминанием. Мы спали. Было уже светло. Стук в дверь, отчаянные крики соседки: «Что вы спите! Небо полно самолетов! Выбегайте на улицу!» Наши мамы (а у моей тетушки было двое мальчишек — младшему было четыре месяца, а старшему — три года, и мы — я и мои трехлетний брат) нас сонных похватали, кое-как одели, сами оделись и бегом на улицу. В панике бежали все женщины с детьми, бежали к оврагу. Действительно, все небо было в самолетах, причем какой-то треск раздавался, теперь я понимаю, что они стреляли друг в друга. Мы бежим. Там на берегу были овраги, в которых брали глину, женщины бежали в эти овраги, садились в наклон под овраг и прятались в этих выемках. А я что помню: моя тетя Муся (она еще молоденькая была) на руках держит четырехмесячного сына, трехлетний мальчишка у нее за юбку держится, она бежит вне себя в панике, и на нее пикирует самолет. Женщины, которые уже сидели в укрытии, кричат: «Снимите косынку!» (а у нее на голове была белая косынка, и думали, что эту косынку видно, а ее саму не видно). Наконец, она все-таки успела добежать до оврага и спрятаться. Потом мама говорила: им сказали, что это якобы была учебная тревога, что никаких немецких самолетов не было, а вроде бы наши самолеты разыгрывали между собою бой. Но я думаю, что на самом деле были все-таки немецкие самолеты. Они, наверное, прорвались в предместье, но наши самолеты их отгоняли. Потому что звезд точно на крыльях не было: мы смотрели, самолет был довольно низко, который за ней охотился, и чего бы наш самолет охотился за женщиной советской. И до сих пор я вижу, как она в панике бежит, а самолет с ревом пикирует на нее. Потом мы в этот же день уехали в Москву. Жили мы в коммунальной квартире. Я помню, как были затемнения. Во-первых, окна были переклеены крест-накрест бумажными лентами, чтоб не разрушались, когда будет бомбежка. Потом, вечером обязательно все было зашторено; каким-то черным материалом надо было все закрывать, не просто шторы задвигать, прямо забивать все окна. Лампы горели только синие, другие зажигать не разрешалось. Каждую ночь почти были воздушные тревоги. И по воздушной тревоге дети с мамами и папами бежали в бомбоубежище. Я помню, что когда ложилась спать, я клала рядом с собой куклу. И по воздушной тревоге я хватала этого пупса, мама хватала меня, и мы все бежали в подвал, переоборудованный под бомбоубежище. И мы сидели почти до утра, пока не было отбоя воздушной тревоги. А днем мы смотрели, как возили по городу аэростаты. Но потом мы довольно быстро уехали в Челябинск, потому что отца послали строить здесь химический цех по производству барбитуратов. И мама поехала с ним и взяла нас, хотя полной эвакуации еще не было. Я даже помню, как все родственники ее уговаривали: ну что ты поедешь куда-то в Челябинск, там чуть ли не медведи ходят... А мама показывала на меня и говорила: «Ради того, чтобы она не тряслась от страха каждую ночь, я хочу уехать отсюда». Помню, как мы уезжали с Казанского вокзала, поезд отходил ночью, поэтому с вечера мы уже приехали на вокзал, родители взяли минимальное число вещей, ночевали мы прямо на Казанском вокзале. Потом поезд подошел, садились в него, как в гражданскую войну, потому что билеты были только общие, родителям удалось найти два сидячих места, а нам папа сумел забить третью полку. Ровно неделю мы ехали до Свердловска. Поезд шел только ночью. И только после Куйбышева поезд загудел и мы поехали днем. А до этого мы ехали без гудков и только ночью, потому что немцы уже бомбили все поезда, идущие на восток. Из Свердловска мы потом доехали до Челябинска. Жили мы на частной квартире на улице Володарского напротив 30 школы. Вскоре школу переоборудовали под госпиталь. Автобусы с вокзала привозили тяжелораненых, и мы даже среди ночи выскакивали и смотрели на них. Посторонних в госпиталь не пускали. Но с поправлявшимися ранеными мы разговаривали через забор, они были нам очень рады. Потом мы переехали на участок фармзавода и прожили там 15 лет.

Все абсолютно дети знали, что идет война. Я подружилась в Челябинске с девочкой, Риммой, они жили в бараке, отец у них был на фронте. В их семье было трое детишек: Римма — старшая (пятилетняя), потом Юра, и младший — Ленька (двухлетний). Вот этого Леньку бабушка укладывала спать. Ленька сосал палец, потом вытаскивал его и начинал петь: «Все пойдем на бой». Он других слов не знал, а без конца качается в люльке и, себя убаюкивая, поет такую колыбельную: «Все пойдем на бой».

Потом мы, конечно видели, как танки шли мимо нас. Они шли на танкодром за Шершнями (там сейчас водохранилище): зимой белого цвета, летом — защитного, а ночью мы слышали, как там все грохотало. Солдаты ходили строем — учения у них были. Мы знали, что идет война.

Надо сказать, что мы, конечно, особенно не голодали, в отличие от других наших родственников, которые были потом эвакуированы в Казахстан. Все тогда ели картошку в мундире. Так вот, бабушка потом рассказывала, что у них в Казахстане кожуру картофельную (мы ее выбрасывали) собирали, толкли и пекли из нее лепешки, и эти лепешки считались страшным лакомством. У нас все вели огороды. Я помню эту улицу, Свердловская она называлась тогда — нынешняя Володарского, она вся была застроена маленькими частными домишками. И перед ними все было раскопано под картошку, на каждом клочке земли, везде была картошка. И этим спасались от голода.

Очень заботились о детях. Мы, конечно, жили при родителях. Все-таки было очень голодно. И летом 1944 года нас с братом отправили на детскую городскую площадку, чтоб немножко подкормить. Она была в парке (ныне имени Гагарина), а кормили нас в столовой общежития ЧИМЭСХа. Много ребятишек было на всяких площадках, давали талоны в какие-то диетические столовые.

День Победы очень хорошо помню. Я уже большая была, в первом классе училась. Накануне, 8 мая, мы все уже чувствовали, что вот-вот что-то будет хорошее. Все были настороже, слушали радио. Но ничего мы не услышали. А рано утром соседка одна нам постучала и говорит: «Только что передавали, что подписан акт о капитуляции. Победа!» Что тут делалось! Мы все пошли на фармзавод. Люди нарядные, 9 мая было очень тепло, яблони цвели. И я хорошо помню: люди идут по улице (транспорт не шел, люди шли толпами, были какие-то стихийные демонстрации) и плачут. Обнимаются, целуются совершенно незнакомые и начинают рыдать. Слез было невозможно сколько пролито в этот день...

К печати подготовил А. Виниченко, корр. «МУ»,

(«Молодой учитель», 2000, №13)